Борис Данкович "Обратная сторона глянца"

Борис Данкович "Обратная сторона глянца"

Поп-дива позирует дерзко,

Кольцо полыхает в ноздре...

Без лифчика дива, что мерзко - 

И что без трусов - вдвойне

Но, елки, она же одета

В платье чумного цвета!

Шалишь, братец... я же все видел,

заглядывал под платье это

И там я узрел детали

Ты верь мне как журналисту

мне бы капец как попало - 

съебись я оттуда не быстро!

Но что ты конкретно увидел?

Ну как... я увидел немало

Хотя, разглядеть не успевши, 

спасал я конкретно ебало

Своё. Ну, а ты что остался б

и губы вонзил в междужопий?

Чувак, завали хлебало...

Я с Туровым пил был в Сочи

Борис Данкович: "Это блюдо бабы Евы", текст Веле Штылвелда

Это блюдо бабы Евы, поэтический цикл

Исполнение и оранжировка - Борис Данкович,

текст - Веле Штылвелд

Исполняет Борис Данкович: "Это блюдо бабы Евы", текст Веле Штылвелда

Это блюдо бабы Евы. -

В нем готовила она

"фиш" для юной королевы,

заливные штруделя.

Запеканки, затирушки

на пирушки для друзей...

Все они, забыв друг дружку,

Отошли навек в У Вэй.

* * *

И что я вам скажу, мадам Клариче...

Наверное, о цимысе сперва:

готовим цымес, как велит приличье.

а вместе с тем - народная молва...

Запарим лук - дебелую головку -

нивроку в два огромных кулака,

и кольцами его нарежем тонко.

Добавим в лук тот уксус, кипятка...

Подсолнечного масла, соль и сахар,

а к ним и фефер молотый - вперед...

И всё! Остынет цимес - тем и лаком:

под сельдь и рюмку водки цимес прёт!

Без цимеса - ни холодно ни жарко,

озябшие евреи на Руси.

Вкус цымеса - особая припарка!

С ней большего от жизни не проси!

* * *

Привычный русский штоф еврейской водки.

Пюре картошки, ржавая селедка,

а ко всему в застолье узком тетки

зудят привычно о блатной молодке.

А та с утра ни разу не присела:

готовила им выпить и жратвы,

поскольку муж, ужравшись "Мугурела",

представился в нездешние миры.

Я сызмальства впитал в еврейском доме

и русский штоф, и сладкое вино,

и цымес, хоть в Традиции и Торе

о том не говориться ничего.

Но дед Наум, как раввинский потомок

и сталинский гулажий вечный зэк

к изюмному вину имел здоровье,

но водку пил, как русский человек.

Он скатерть в талес превращал нивроку,

хрущевский кукурузный хлеб в мацу,

и говорил, что в мире нет пророков,

и Мошиаху ставил он свечу.

Но тот не приходил, хоть впрямь упейся.

Но тут уж Хана строгая жена:

- Наум, - кричала, - сядь, не ерепенься:

ты ж выпил штоф, а не бадью сполна.

Что ж до селедки - то ее ж немного.

Под русский штоф ты б ел ее и ел...

Как катожник голодный...

- Хан, не трогай

я за троих намедни отсидел.

И дед вставал из-за стола нестройно

и шел в ларёк за четвертушкой вновь,

Но большего не смел - не пил запойно,

поскольку Яхве требовал любовь!

* * *

Борис Данкович: "Этим летом на наст из трав", текст Веле Штылвелда

Борис Данкович: "Этим летом на наст из трав", текст Веле Штылвелда

Этим летом на наст из трав - полувыжухлых, горько-прянных
уронили тела мирян в разрывных от снарядов ранах...
Но признать их уже нельзя - степь донецкая смотрит в небо,
там, в заоблачный мир скользя, все идут за кровавым хлебом...
Те, кто прибыли налегке под разрывы густой шрапнели,
но, не знамя зажав в руке, а бабла аттестат в похмелье.
Им обещано во хмелю за укропов бабло дурное, только кости от них во рву, только вдовы в РФ на взвое.
прежде барды с душевным дном разжигали на сердце вьюгу,
а теперь за дурным баблом в Украину пришли иуды.
Нет не братья они - вдвойне и убийцы, и просто лохи,
и не совесть у них в цене, а беспутного счастья крохи.
Их отправило на прорыв то ворье, что и нас кромсало -
градов, САВушек каждый взрыв - на возврат им надежды мало.
И не барды уже в глаза, а холодная в сердце вьюга
уронила их навсегда в степь донецкую друг за другом.

Уедем в маленький Париж!

Ω

Уедем в маленький Париж без права на откос.

О чём до времени грустишь, о чём молчишь всерьёз.

Во сне печаль иль наяву придавит дней канву...

Уедем в маленький Париж - в волшебную страну.

Всего треть города на ней, а то и вовсе пядь,

но там везде цветы живей, и время льётся вспять.

Там увильнуть из прошлых дней легко и просто вдруг,

но там все чётче и больней, когда в печали друг...

Там все премудрости земли в улыбке простака,

и академики мудры лишь тем, что на века.

Они забросили в клозет все опусы свои

и почитают трафарет обыденной любви...

Там есть у каждого права парить над миром тем,

где не изгажена трава, не скошена совсем,

давно растёт на той траве бобовое зерно,

а из зерна по стеблю вверх - дороги полотно.

По той дороге - тут и там - несутся чудаки,

кто в поездах, кто сам-на-сам с изюминкой мечты.

У той изюминки шальной свои и плоть, и стать -

способна запросто она огромным миром стать.

И трубадуры известят о том на весь Париж -

такой же маленький, родной - от травушки до крыш...

Кому? Неведомо. Зачем? - Не спрашивай меня...

В Париж уедем насовсем, к каштановым теням!

Ты был мне друг, а я тебе... неясен наш удел,

но за спиной осталась грусть и груз нелепых дел.

И явит солнышко в судьбу брильянты Кордильер,

и флибустьеры наяву - пиастры вешних сфер.

Уедем в маленький Париж, в волшебный аромат.

И мир оглохнет от любви и тронется с ума.

Уедем в маленький Париж с тобою навсегда…

Падам-падам-падам, мадам. Падам-падам-падам…

(С) Борис Данкович - чтение и аккомпанемент

(С) Веле Штылвелд - текст